Тем временем Беркли становится членом совета Колледжа св. Троицы, а в 1710 г. он его посвящают в сан священника ирландской (протестантской) церкви. Спустя три года он решает попытать счастья в Лондоне. К этому времени книги сделали его знаменитым, и ирландец, который полагал, что такого понятия, как материя, не существует, мог стать человеком месяца в лондонских светских салонах. Джонатан Свифт представил Джорджа Беркли королевскому двору. Беркли пил бургундское и шампанское в ложе для писателей на премьере трагедии "Катон" Джозефа Аддисона, он обнаружил, что врожденное ирландское остроумие может помочь ему в знакомствах не только с лондонскими щеголями и интеллектуалами в кафе. Как сказал поэт Александр Поп, без всяких недостатков, Беркли обладал "всеми достоинствами под небесами".

Все это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, но ничто не противоречит авторитетной и удивительно скучной биографии, написанной А.А.Люсом. (В мои студенческие годы в Колледже св. Троицы в Дублине автор этих строк ходил на лекции его преподобия Люса, который к тому времени был уже семидесятилетним стариком, хотя все еще жизнерадостным и бойким. Он был ярким сторонником антиматериалистической философии Беркли. Тех из нас, кто продолжал упрямо утверждать, что есть такая вещь, как реальный мир, он с презрением называл "материалистами".)

Философия Нового времени началась с Декарта, который "подвергал все сомнению" и свел все наше знание к единственному достоверному положению: "Cogito ergo sum" ("Мыслю, следовательно, существую"). Потом Декарт приступает к выстраиванию нашего знания о внешнем мире заново. Чуть позже британские эмпирики Локк, Беркли и Юм заявили, что знание может основываться лишь на опыте, поэтому предыдущие мыслители трудились напрасно, понастроив множество никуда не годных умозрительных систем. К тому времени, когда на арену вышел Юм, человеческое знание уже было доведено до состояния развалин. Юм подытожил: все, что дано нам в опыте, – это невнятные сигналы ощущений, никакие философские выводы отсюда вообще не следуют. Иными словами, познать мир мы не в состоянии.

Весь этот абсурд, как известно, разбудил Канта от его "догматического сна". Кант воспринял учение эмпиризма, но не остановился на нем. Он воздвиг здание величайшего из всех философских учений – своего. Позднее Гегель породил тяжелую для понимания, объемистую доктрину, незаметно переходя от великого к смешному. На долю его современника Шопенгауэра выпало заклеймить гегелевские чудовздорные словеса со всем презрением, которого учение Гегеля, по его мнению, заслуживало. Шопенгауэр сохранил узнаваемо кантианскую точку зрения в отношении эпистемологии (то есть науки о познании). Кант, однако, также явился создателем работы "Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного". По Канту, в основе этого мира лежит мораль. "Es ist gut" ("это хорошо") – таковы, говорят, были его последние слова. А в последней его работе, посвященной телеологии, Кант пишет: "Две вещи наполняют ум вечно новым и возрастающим изумлением и благоговейным трепетом, чем больше и чаще мы размышляем над ними: звездное небо надо мной и моральный закон во мне". Как мы увидим, у Шопенгауэра все не так.

В возрасте 63 лет Шопенгауэр принимает решение отдать в печать эссе и максимы, однако предложение об их публикации никого из издателей не увлекло. Наконец ему удалось убедить мелкого берлинского книгопродавца опубликовать небольшое издание – Шопенгауэр обещал сам оплатить тираж. Эту работу он назвал "Parerga und Papalipomena" (что в переводе с латыни означает "Украшения и упущения"). Это был ряд саркастических отрывков на самые разные темы. Эти эссе и афоризмы и ныне столь же свежи, метки и вызывающе дерзки, как и тогда, когда они были напечатаны впервые. Позиция Шопенгауэра часто вызывающее консервативна, проникнута анархизмом и замешана на дрожжах эгоизма. Взгляды Шопенгауэра на женщин намеренно шокирующи. Вот, к примеру, одно высказывание: "Только отуманенный половым влечением рассудок мужчины мог назвать низкорослый, узкоплечий, широкобедрый пол прекрасным".

(Эти слова рассматривались в качестве зеркала, во всей красе показывающего автора высказывания. Зеркало это едва ли говорит в пользу здоровья его интеллекта или, к слову будет сказано, вряд ли способно в положительном свете представить то женское окружение, в котором он бывал.) Однако у него обнаруживаются любопытные, занятные, неизбитые мысли на темы единобрачия, самоубийства, участия церкви в работорговле, этики, привидений, размышления для себя самого. "Parerga und Рараliротепа" по легкости изложения намного превосходит все прежде написанное Шопенгауэром, является наиболее читаемой книгой со времен Платона и удивительно гармонирует с восприимчивостью современных людей, несмотря на некоторые легко узнаваемые гротескные шаржи. И все-таки, хотя эта работа, конечно же, отражает философские взгляды Шопенгауэра, она вряд ли может называться философией. Эта работа, по большому счету, остается философским чудачеством. Она выполнена не совсем в том же комическом русле, как это было с работой Лейбница, изображающей наводнение в городе Ганновере, или, скажем, с предложениями Беркли по обязательному смолению воды, или размышлениями Витгенштейна о культуре, однако элементы фарса здесь налицо.

В позиции Юма много спорных моментов. Беркли полагался на Бога как на высшего созерцателя мира. По Юму – не существовало даже того, что можно бы созерцать. А если в его теории не нашлось места для таких вещей, как тела, длительность, причина и следствие, то в ней едва ли хватило бы места для Бога. Юм, конечно, не верил в Бога, но его философия приводит нас в состояние, близкое к состоянию некоторых буддистских мистиков (которые тоже не верили в Бога). Если Беркли свел философию к шутке, Юм объяснил эту шутку, и тем самым сделал ее не смешной. Однако люди после этого не начали относиться к его философии более серьезно.

В 1739 году Юм вернулся в Британию и опубликовал свой "Трактат". Затем он приготовился к атакам и насмешкам критиков, которые неизбежно должны были последовать. На них он ответил бы блистательно и остроумно, что обеспечила бы ему славу, деньги, общественное признание, внимание со стороны поэтов и финансистов, любовь женщин и даже жен финансистов, и все прочие ингредиенты признания, которые уважающий себя философ считает чем-то само собой разумеющимся. Увы, этого не произошло. Великое произведение Юма "сошло с печатного станка мертворожденным", как он сам сказал. Его работу постигла ужасная судьба: остаться незамеченной. Какова же реакция Юма? "Будучи по натуре своей веселым сангвиником, я очень скоро оправился от удара". Он вернулся в Эдинбург и начал писать эссе по вопросам морали и политики. Таковые получили некоторое признание, и в 1744 году он выдвинул свою кандидатуру на пост заведующего кафедрой моральной философии Эдинбургского университета. К несчастью, оказалось, что по крайней мере один человек прочитал его "Трактат о человеческой природе". Против его кандидатуры были выдвинуты возражения с приведением цитат из трактата, из которых следовало, что это еретический и атеистический труд. Такие обвинения было сложно отрицать, особенно поскольку они исходили от человека, внимательно прочитавшего книгу. (Ранняя уверенность Юма в своей способности блестяще отразить все нападки критиков основывалась на убеждении, что никто из них не прочитает его книгу полностью.) Юму не дали места в его родном университете, и он вынужден был в отчаянии уехать.

Юм является единственным философом, идеи которого находят отклик и сегодня. Труды древних греков ныне можно читать как литературные произведения, философия же их всерьез не воспринимается. Средневековье в лице Августина и Фомы Аквинского чуждо современным опытным знаниям. Благодаря Декарту и рационалистам мы поняли, что человек не исчерпывается разумом, ранний эмпиризм кажется самоочевидным, надуманным или скучным. А философы после Юма почти все попадают в две последние категории.

Юму удалось то, что только что пытался сделать я, а именно: он разрушил философию до основания. Он сделал еще один шаг после Беркли и довел эмпиризм до его логического завершения. Юм отрицал существование всего, за исключением самих актов восприятия. Сделав это, он поставил нас в трудное положение. Это называется солипсизм: существую только я один, а мир не что иное, как часть моего сознания. Все, конец игры в философию, тупик, из которого невозможно выйти. Шах и мат.

Затем мы неожиданно осознаем, что это не имеет значения. Несмотря на то что говорят философы, мир остается там же – и мы продолжаем жить дальше. Как и Юм, остроумие и гаргантюанское телосложение которого выгодно отличало его от приведшего нас в тупик солипсизма Беркли. Юм просто высказал новую идею о статусе нашего знания о мире. Мы можем верить в религию, если хотим, но мы делаем это исключительно по собственной воле. И мы можем делать научные умозаключения, чтобы навязать нашу волю миру. Но ни религия, ни наука не существуют сами по себе. Это просто наши реакции на опыт, одни из множества возможных.

Примерно полвека спустя британский философ Джон Локк продвинулся на один шаг дальше и ввел понятие эмпиризма. Он считал, что самым последним основанием философии является не разум, а опыт. С точки зрения Локка, все наше знание получено из опыта. У нас нет врожденных идей, только впечатления, а идеи мы создаем сами, размышляя над этими впечатлениями. Казалось, философия достигла своих пределов.

Но не пришлось долго ждать следующего шага. Традиция британского эмпиризма оказалась на грани здравого смысла с появлением ирландца Беркли. Если наше знание о мире базируется только на опыте, то как мы можем знать о том, что мир существует, если мы его не воспринимаем? Мир, таким образом, сводился к фикции, а философия – к посмешищу. Но к счастью для этого мира, Беркли был священником и богобоязненным человеком. Конечно, мир продолжает существовать, – объявил он, – даже когда его никто не воспринимает. Но как это может быть? Это возможно, так как мир всегда воспринимает Бог.

Такой прием спас Беркли от множества неприятностей (не только с архиепископом и прихожанами). У мира появилась опора. И она продержалась еще 30 лет, пока на философской сцене не появился Давид Юм.

Джеймс Босвелл описывает знаменитое "опровержение" Беркли доктором Джонсоном, которое кажется в равной степени "близко и очевидно для ума" последнего:

"После того, как мы вышли из церкви, мы немного постояли и поговорили об оригинальной софистике епископа Беркли, с помощью которой он пытался доказать, что материя не существует, и что всякая вещь во Вселенной есть только в воображении. Я заметил, что, несмотря на то, что мы были убеждены в неправильности его учения, опровергнуть его было невозможно. Я никогда не забуду реакцию Джонсона на мои слова: он изо всех сил пнул огромный камень, так, что даже схватился за ногу от боли: "Вот так я опровергаю это".

Более художественно насыщенная критика со стороны современника Беркли, который был более проницателен в отношении того направления, в котором развивалась человеческая мысль:

"Отказавшись от мира материи, Беркли думал, что ничего не потеряет, а напротив, приобретет; таким неподдающимся критике разделением он хотел спасти мир духов. Но, увы! "Трактат о принципах человеческого знания" безрассудно подрыл корни такого деления и бросил все в один водоворот".

Современная критика Беркли Бертраном Расселом, относящаяся к "Трем разговорам между Тиласом и Филонусом":

"Филонус: "Все, что непосредственно воспринимается, есть идея, а может ли идея существовать вне ума?" Для того чтобы определить, что же такое "идея", потребуется подробное исследование этого слова. Если подразумевалось, что мысль и ощущение состоят из отношений между субъектом и объектом, будет возможно определить разум в качестве субъекта и утверждать, что "внутри" него ничего нет, есть только объекты "снаружи" его".

Джон Уилер, современный американский физик, который ввел понятие "черных дыр":

"Ни одно явление не существует реально, пока оно не становится предметом наблюдений (курсив его)".